Мегеры. Глава двадцать первая

— Звала?

На Сашу смотрели очень похожие женские лица: юные, молодые, зрелые, старые. К ней были повернуты головы: почти все темные, кое у кого – волосы с проседью, и только одна – рыжая. Лиля Полутьма собрала всю свою семью на поиски пропавшей сестры.

Когда на обратном пути в Мегеры они остановились перекусить бубликами и кофе, Сашу осенила идея.

— У тебя телефон Полутьмы есть? – спросила Саша у Брокка.

Тот подавился бубликом. Откашлявшись, он подал ей свой телефон.

Саша переписала номер и задумалась над текстом. Что написать неприятному человеку в шесть часов утра? «Твоя сестра ушла из дома и не вернулась. С добрым утром!»? Саша даже не была уверена в степени родства между Лилей и Инной. Двоюродные? Или еще более далекие?

Она так и написала, только не поставила восклицательный знак после «утром».

Они отправились обратно впятером. Анника отказалась от идеи напакостить Кендо за «чапы», а Демид на прощание обнял Табиту Ланком так душевно, будто уходил от нее на войну. Та растрогалась и пригласила его приехать к ней в Нью-Йорк. Демид пообещал непременно быть, но на соседней улице тут же забыл про нее, целиком погрузившись в переписку с Германом.

— Прости меня, — сказала Брокк Саше, когда в машине задремали все, кроме них. – За мои слова. Они были грубы и несправедливы.

Саша, как самая трезвая, вызвалась вести машину. Они летели на пределе разрешенной скорости и приехали бы на полуостров уже к утру, но Брокк настоял на том, чтобы немного поспать. Он снял большую комнату в ближайшем хостеле, но заснуть смогла только Анника.

Когда они вошли в гостиную отеля «Два бабуина», Герман сидел в кресле и с ужасом взирал на летучий отряд мегер, собравшийся по первому Сашиному зову. Они шатались по гостиной, куда их до этого дня не пускали, пили самогон и закусывали наспех приготовленными бутербродами.

— Слышь, Сашук, чё случилось-то? – спросила прокуренным голосом высокая стройная женщина с красивыми иссиня-черными волосами. Ей было к пятидесяти, ее тело обтягивало вульгарное блестящее платье, слишком короткое для зимы, а ноги – ботфорты на шпильке. На ее лице были видны все прожитые годы и еще пяток штрафных, зато фигура была практически безупречна. За исключением незначительного целлюлита, проглядывающего сквозь колготки в сеточку.

— Баба Маня, я не в курсе, сама только что приехала, — сказала Саша, стягивая пальто.
— Это баба Маня? – удивленно прошептала Офелия. — Санитарка из хирургии?

Брокк кивнул.

— Я думала, она – старая бабушка в платочке, — сказала Феся, разглядывая бабу Маню.
— Гер, расскажи, что случилось? – мягко попросила Саша.
— Мы поссорились, — уклончиво сказал Герман.

Он отвернулся, стесняясь своего исказившегося лица, и смахнул влагу с глаз костяшками пальцев.

— Когда она ушла? – не отставала Саша. — Во что она была одета? Она была пьяна?
— Пьяна, — признался Герман, — и пальто ее висит тут…
— Вокруг отеля посмотрели? – спросил Брокк. — Может, она сознание потеряла? Или уснула где-нибудь у погреба?
— Все осмотрел, — быстро сказал Герман, будто боясь, что его заподозрят в пренебрежительном отношении к жене.

Саша схватилась за голову. Сбывались ее худшие опасения.

— Дамы! – она обратилась к собравшимся. – Инна пропала. Точно известно, что границу она не пересекала, мы по пути уточнили у пограничников. Похоже, она выбежала после ссоры в сердцах и сейчас замерзает где-нибудь в парке. Возможно, она потеряла сознание от выпитого и ее сейчас заносит снегом.

По толпе пронесся вздох. К Мегерам неуклонно подступал ежегодный Большой Снегопад, во время которого полуостров замирал под полуметровым слоем снега на две недели. Если Инна упала, ударилась головой, то имеет реальные шансы погибнуть, если не отправиться на поиски немедленно.

— Чего мы тогда тут толчемся?! – всплеснула руками баба Маня. — Пошли!
— Пошли, — сказала Саша, — только возьмем фонари и лопаты, разделимся на группы и проверим, заряжены ли телефоны…

Это была какая-то другая Саша. Незнакомая. Офелия не знала ее такой. Она помнила забитую школьницу, которая вечно втягивала голову в плечи и прятала большие пальцы в кулаки. Помнила брошенную Брокком, изломанную, тихо плачущую по ночам от невыносимой боли, которую никому не хотела показывать, которой никого не хотела обременять. Видела ее сосредоточенную перед зеркалом в зале и распаленную, в азарте соревнования, когда она была чертовски хороша, рыжая разноглазая ведьма – если бы не было Ви, Феся определенно влюбилась бы в нее. Но такая Саша – решительная, собранная, деловитая, нормальная – была для Офелии в диковинку. За такой Сашей можно было отправиться на край света, а не просто обратно на полуостров спасать пьянчужку Инну.

Саша повернулась к Брокку.

— Останься здесь, пожалуйста, — попросила она, — ты – единственный врач сейчас на всю округу, ты должен быть доступен.

Брокк молча кивнул. Если бы он не выменял все свои выходные, чтобы посмотреть на Сашу на сцене, он не двинул бы сейчас в Мегеры ни за какие коврижки! Сегодня-завтра начнется снегопад, и мегерцы от скуки начнут творить безумные вещи. Устраивать гонки по обледенелой дороге, перепивать друг дружку на пари, случайно втыкать прутья арматуры себе в глаза – творить всё то незатейливое дерьмо, которое расхлебывает дежурный хирург. Брокку теперь предстояло работать весь снегопад. Без выходных и с несколькими ночными дежурствами.

Кое-кто из проституток поглядывал на него с интересом. С не меньшим разглядывали и Офелию.

— Слышь, ты наша, что ли? – спросила у нее баба Маня, пока Саша из чулана раздавала лопаты и фонари – по штуке на группу – и кратко инструктировала в какую сторону идти.

Волонтеры должны были веером разойтись в разные стороны по отельному парку, к вокзалу и дальше – вдоль дороги и в лес. Саша успела все продумать по пути в Мегеры.

— Скорее всего, — призналась Офелия равнодушно, — я не знаю свою мегерскую родню.

Женщины обступили ее и принялись расспрашивать.

— Смеркается, — напомнила Саша громко.

Разговор рассыпался.

— Ты тоже останься, ты весь день за рулем была, — посоветовал Демид и мотнул головой на Германа, — я пойду с ним.

Саша многозначительно посмотрела на Демида. Тот кивнул, обещая вести себя прилично.

Анника села мониторить соцсети. В волонтеры она не подходила по возрасту.

Все высыпали на улицу. Некоторое время слышался только хруст снега под множеством ног и лопат, мелькали фонари. Затем волонтеры стали перекликаться, кто-то крикнул: «Инна!». Голоса остальных женщин подхватили вразнобой, и теперь со всех сторон неслось протяжное и страшное «Инна!» на разные лады, как жуткая похоронная песнь.

От этого звукового сопровождения у Германа сдали нервы. Он упал на колени, словно его подрубили лопатой, обхватил голову руками, принялся раскачиваться и выть что-то нечленораздельное.

— Гер, ну что ты! – Демид опустился рядом с ним на колени в снег. Выпало совсем немного, но передвигаться по парку стало трудно. – Мы найдем ее!

Демид понимал, что заунывное и непрерывное «Инна!» не даст им услышать саму Инну, если она здесь и в сознании. Демид набрала Сашин номер.

— Скажи всем, чтобы перестали выть! – велел он и дал отбой.
— Это я во всем виноват, — вдруг сказал Герман четко и ясно.

Демид этого и боялся. Инна четко дала понять, что если ее муж не разорвет эту порочную связь, то она устроит им информационный террор. Герман тогда так разозлился, что Дёма опасался, что он просто прибьет ее.

Похоже, он так и сделал…

— У нее были такие тонкие запястья… Как у тебя, — сказал Герман с надрывом и взял Демида за руку. — Когда мы познакомились, она держала в руках бокал с коньяком и эти ее запястья были на виду. И завораживали меня…

Вокруг ходили снеговые тучи, крадя драгоценные остатки дневного света. Наступали сумерки, вот-вот должна была обрушиться ночь. Искать станет бесполезно. Они теряли время! Посыпать голову пеплом можно и после наступления темноты. В теплом отеле.

Тревожное «Инна!» затихло вдали.

— Она в счастье ничего не понимала, — сказал он уже спокойней, — совсем. Знаешь, когда нужно разводиться? Когда ты понимаешь, что не хочешь идти домой, потому что там – она… Но я не мог просто стряхнуть ее с себя…

— Гер, если ты что-то ей сделал… — сказал Демид неуверенно, — скажи мне. Вместе мы придумаем, как поступить.

Герман пошатнулся, решительно взял Демидово лицо в ладони и поцеловал. Крепко и настойчиво, проникая влажным горячим языком в сомкнутые губы. Демид уперся руками ему в грудь – он пообещал Саше, что их не увидят волонтеры – но Герман хотел обнять его намного сильнее, чем Демиду хотелось вырваться. Наконец он сдался и прижался к своему любовнику всем телом, обвив его своими длинными руками. Губы Германа скользнули по щеке и спустились по шее в распахнутый ворот куртки.

— Даже если я что-то сделал… — зашептал Герман жарко, — я никогда не скажу тебе. Я не впутаю тебя, ни о чем тебя не попрошу…
— Дурак, — Демид ощутимо тряхнул его, — ты один глупостей наделаешь!
— Не больше, чем мы сделаем вместе.
— Пойдем, — Демид встал и потянул Германа за локоть вверх.

Сумерки становились все плотнее, а сугробы – выше, и надо было пройти еще хотя бы чуть-чуть. Еще метров триста, больше пьяная обессиленная женщина пройти не смогла бы. Им надо хотя бы сделать вид, что они ее искали.

Они упрямо всматривались в темноту, освещая фонариками всё, до чего мог дотянуться луч, и аккуратно откидывая лопатой свежий рассыпчатый снег со всех выпуклостей на земле.

Когда темнота стала непроглядной, они уже захватили довольно широкую полосу посадки, осмотрев каждое деревце, впадину и валун. Пора было возвращаться.

— Дёма, — Герман развернул его к себе и посмотрел в глаза.

На его лице было странное выражение. Он словно смахнул с него страдание, как подтаявшую снежинку с кончика носа, и его сменило что-то другое, более теплое и куда более отчаянное.

— Дёма, — повторил он и погладил его по щеке костяшками пальцев.
— Пойдем, — тот мягко потянул его за куртку, — ветер поднимается…

Погода и правда испортилась еще больше. Теперь снег падал крупными хлопьями и под углом. Из-за тревожных порывов ветра крики остальных волонтеров не долетали до их ушей.

— Пойдем, — согласился Герман как-то весело, — а то сами сгинем…

Теперь им приходилось высоко поднимать ноги, но сухой снег все равно заваливался в ботинки. Они шли на спасительные огоньки отельных окон.

Демид впервые в жизни ощутил прилив благодарности к отелю. «Два бабуина» в своих закоулках, за пыльными портьерами, в своих бесчисленных чуланах укрывал их с Германом от мира, позволяя быть хозяевами самим себе. Он грел их в холода своими старомодными чугунными батареями и летом, в жару, охлаждал бы влажной затхлой прохладой. Его тяжелые двери и надежные замки удерживали сумасшедшую жену. И сейчас отель остался предан им, освещая путь в укрытие своими окнами.

Они могли бы потом выменять его на свою свободу.
Если бы не Инна…

Кухня всё еще была полна женщин-волонтеров. Кто-то уже уехал, кто-то только собирался. Баба Маня и вовсе сидела на барном табурете как дома и кокетничала с Брокком. Кто-то тормошил Офелию, свою неожиданно обретенную родственницу. Та с какой-то несвойственной ей покорностью терпела расспросы, прикосновения и даже объятия, как кот, постигший дзен, живя в семье с двухлетним малышом.

Когда Саша ворвалась в кухню со стороны сада, за ней по пятам залетел Демон, отряхиваясь от снега.

— Привет, морда, — обрадовалась Саша и взяла кота на руки, отряхнула его уши от капель, в которые превратился снег.
— Ничего не видно? – спросил Брокк.

Герман отрицательно помотал головой.

Клан Полутьмы переключился на несчастного мужа. Тот снова нацепил свою скорбную маску, и родственницы успокаивали его как могли, уверяя, что Инна найдется, что, скорее всего, она уже на Материке, позабыв Сашины слова о том, что та не пересекала границу.

— Все в порядке? – спросил Брокк, забирая у Саши из рук кота. — Я загнал машины в гараж.
— Спасибо, — кивнула та.

В гараже теперь стояли внедорожники Саши и Брокка, мотоцикл Офелии и «хонда» Германа. Под гаражную дверь просачивался снег. Саша вытолкала его на улицу при помощи стоявшей в углу швабры, а зазор между дверью и полом заложила кусками резины, вырезанными четко по контуру зазора. Она проделывала это много раз за много лет, с детства, перед каждым снегопадом.

— Помочь тебе? – Брокк сунул голову в гараж.
— Я уже справилась, — объявила Саша, оценивая результат. Надо было подождать немного, чтобы увидеть, достает ли всё еще метель до гаражного бетонного пола.
— Эти ведьмы меня за зад щипали, — пожаловался Брокк, спускаясь к ней.

Саша усмехнулась. Внезапно раздался ужасающий вой, как будто собаке Баскервиллей оторвали хвост.

— Живу тут уже третью зиму, никак не привыкну, — вздрогнул Брокк, — и никто не может объяснить, что это…
— Это духи Черного озера, — сказала Саша, — предупреждают о начале снегопада…
— А на самом деле что это?
— Не знаю, — призналась Саша, — сюда лет тридцать ездят ученые, пытаются выяснить природу этого рева. Пока остановились на том, что озеро заболачивается.

Брокк за плечи повернул Сашу к себе. Она не включила лампочку в гараже, посчитав, что ей хватит желтого прямоугольника света, падающего из гостиной.

— Прости меня, пожалуйста, — попросил он тихо, погладив Сашу по щеке. – Мои слова были жестокими и несправедливыми. Я сам придумал удочерение… И вид у тебя был вовсе не жалкий…

Саша не стала отстраняться от Брокка, решив, что так ее слова прозвучат убедительней.

— Давай кое-что проясним, — заговорила она. – Я, похоже, была слишком суха и невыразительна, говоря тебе спасибо. Я на самом деле очень благодарна тебе за то, что ты для меня сделал! Ты дал мне семью, настоящую семью, даже более настоящую, чем моя родная! Я думала, это будет неудобная формальность, но видишь, как все обернулось. Спасибо тебе. Ты – один из самых близких мне людей, и я хочу, чтобы ты им и оставался. Но если ты будешь постоянно упрекать меня тем, насколько большую оказал мне услугу, то…
— Я не буду! – быстро пообещал Брокк. – Никогда!

Он обхватил руками Сашино лицо и аккуратно коснулся губами ее губ.

— Твои деньги за фотографию я Аннике перевела, — улыбнулась Саша, — и, похоже, она их уже потратила.

Брокк снова поцеловал ее.

— Почему ты меня больше не ревнуешь? – спросил он шепотом в самое Сашино ухо.
— Я ревную, — призналась она. От его теплого дыхания от уха вниз побежали мурашки. – Но ревную молча, как ты не раз меня просил…

Она очень устала. И замерзла, потому что всё равно пошла обыскивать сад. Саша вздохнула и прижалась к Брокку крепко-крепко, вцепившись обеими руками в его свитер и уткнувшись лицом ему в грудь.

— Саша, ты меня любишь? – спросил он, целуя ее макушку и гладя затылок.
— Спроси меня завтра, — попросила она глухо и зевнула.
— Я хотел, чтобы всё стало как раньше, — признался Брокк. – Но, оказывается, я о тебе ничего не знаю! Ни про Майера, ни про твоих родителей, ни про «огненную», ни про рисунки… Какое «как раньше», если я даже «кафе «Мадлен» не видел!
— Вот и познакомьтесь заново! – громко предложила Офелия сверху.

Она вышла из гостиной и остановилась на верхней ступеньке лестницы, вглядываясь в темноту.

— Нет, ты только посмотри на них! – воскликнул Демид, щелкая выключателем. – Только оставь одних!
— Кто бы говорил! – со смехом заметила ему Офелия, глядя, как Саша и Брокк, расцепив свои объятия, щурятся от яркого света. — Пошли, ведьмы уехали.

Кухня была пуста. Герман закрывал входную дверь на все засовы.

— Мне они все как-то до лампочки, — поведала Офелия, — мать не поддерживала с семьей отношений, открестилась от них по понятной причине. А по мне – бабы как бабы… Ну, потаскухи, ну мало ли…

Постояльцы молча и с большим с аппетитом набросились на остатки ужина, на то, что не успели схомячить родственницы Полутьмы.

— А вот баба Маня – интересный персонаж! Почему ее так зовут?
— Она в двадцать лет пошла работать техничкой в школу, объявив родственницам, что сексом будет заниматься только по любви, — пояснил Демид с набитым ртом, — похвально, только вот она бабой в синем халате так на всю жизнь и осталась.

Все молчали, думая каждый о своем.

— Хорошо, что у вас детей нет, — заметила Офелия грустно.
— И правда, — согласился Герман, — хотя я хотел. Инка – нет.
— Странно, обычно бывает наоборот, — улыбнулась Офелия.
— Сексизм, — укорил ее Демид.

Брокк усмехнулся.

— Ты чего фыркаешь? – спросила Офелия.

Брокк достал из буфета стакан, налил воды и выпил, почему-то поморщившись.

— Нам древние отдела мозга, те, что еще от рептилии достались, велят питаться, размножаться и доминировать, — сказал он, — это от пола не зависит.
— То есть часики тикают у всех, просто у теток громче? – усмехнулась Офелия.
— Ну да! — подтвердил Брокк весело. — Я, например, в Мегеры зачем приехал? Думал, что здесь начнется война, и я смогу военно-полевую хирургию изучать. За романтикой приехал. Семью, жену и детей, то бишь, считал атрибутом необязательным для жизни. Но встретил тут подходящую женщину, и теперь – какая война? Теперь жениться хочу!
— На войну, стало быть, не пойдешь? – спросил Герман, доставая банку с самогоном и наполняя рюмки.

Все, кроме Анники, выпили. Та помахала им рукой и ушла в свою комнату. Пьяные посиделки ей были неинтересны.

Брокк рассмеялся.

— Стоит мне подумать, что не по-мужски в кустах отсиживаться, как тут же появляются мои воображаемые дети – рыжая девочка лет четырех и светлый мальчик помладше – цепляются за мои штанины и пищат: «Папа, папа! Ты куда?! У тебя же норвежское подданство!!!».

Все засмеялись – Брокк обаятельно отыграл своих детей – кроме Саши. Она разглядывала свои коленки, будто вокруг не было ничего интересней.

— Вас теперь двое! – заметила Офелия. – А женщин у вас нет…
— Вымрем мы как панды, — Герман снова наполнил рюмки. – Но мы ведь не панды!
— Как посмотреть, — задумался Демид. — Нас здесь пятеро половозрелых и фертильных, а детей хотят только двое. Пандам просто лень спариваться, а мы свое нежелание рационализируем – вот и вся разница!

Герман с подозрением огляделся.

— Только двое? Девки, вы чего? – спросил он с недоверием. — Ладно, Дёмка, ему двадцать шесть и он – мужик, ему даже думать об этом еще рано…
— Сексизм, — зевнула Офелия.

Никто ему не ответил. Герман ошарашенно переводил взгляд с одного лица на другое.

— Гер, ну какие дети! – лениво возмутилась Офелия, только лишь потому что свой вопросительный взгляд он остановил на ней. — Мы живем в гомофобной стране! У нас ребенок, выращенный двумя матерями, считается неполноценным и в школе автоматически зачисляется в класс коррекции.
— Такие, как я, чаще всего остаются с мужиками, — вставил Демид, — так что присоединяюсь к предыдущему оратору.
— Саша! Спаси мой вечер! – попросил Герман.
— Я? – вдруг раздраженно усмехнулась Саша. — Я – жертва педофила, как и твоя жена, между прочим, которую ты так рьяно взялся осуждать. Такие, как мы, детей не заводят.

Герман стер с лица улыбку и снова разлил выпивку. В кухне будто бы повеяло холодом.

— У Брокка такое лицо, будто Саша только что убила его детей, — тихо заметил Демид.
— Это точно, — усмехнулась Офелия, — он даже окрас детям подходящий подобрал, а тут…
— В следующий раз бери трехцветную, — посоветовал Герман со смехом, — говорят, они приносят счастье.

Все засмеялись, кроме Брокка и Саши. Те скрестили упрямые взгляды.

— То, что произошло с тобой, не обязательно повторится с твоими детьми, — сказал Брокк твердо.
— Спасибо, — плюнула Саша сарказмом и щелкнула пальцами для пущей убедительности, — я сразу бояться перестала! Ты сказал, и – как отрезало!

Брокк скривился.

— У тебя есть еще одна причина не заводить детей, — вспомнил Демид осторожно.

Саша кивнула.

— Какая? – не утерпел Герман.
— Агнесс.
— На эту тему можешь даже не распинаться, — раздался голос за их спинами.

На пороге стояла Азия. На ней было бежевое кашемировое пальто, покрытое полурастаявшими хлопьями снега. Она только что приехала, попав под мегерский снегопад.

— Если педофила они худо-бедно представить смогут, то каково остаться сиротой в беспомощном возрасте – едва ли. У них, у каждого хотя бы один любящий родитель есть, — продолжила Азия, опустив дорожную сумку на пол.

Брокк помог матери снять пальто.

— Мои умерли, — призналась Офелия.
— И сколько тебе было?
— Двадцать семь. И то было страшно, одиноко и грустно.
— Вот! – Азия налила себе чашку чая. — Представь, если бы десять! Так что здесь только Саша знает, как страшно остаться маленьким, беззащитным и никому не нужным существом. И логично и очень правильно, что она осознает ответственность и боится оставить свою маленькую прелесть в белых гольфиках и с рыжими хвостиками совсем одну в мире, где живут всякие майеры.
— Детей не один человек растит, — заупрямился Брокк тихо.

Азия усмехнулась, глядя на сына.

— Представь, захотелось второму родителю в военно-полевой хирургии практиковаться, — сказала она, — да так приперло – мочи нет! Говорит, героем хочу быть, мужчиной, Русь стонет! А тут эта курица со своими цыплятами…

Офелия и Демид засмеялись, Герман с любопытством переводил взгляд с матери на сына и обратно.

— Представил, — ответил Брокк.

На его лице не было ни тени улыбки.

— Это все невозможно предсказать, — заметил Герман, снова наполняя рюмки, — войны, несчастные случаи, болезни…
— Болезни – можно, — поправила его Азия, — наследственные, например. Если человек знает, что с высокой долей вероятности умрет во цвете лет, вполне понятно его нежелание оставлять потомство.

Азия осеклась, наткнувшись на Сашин взгляд. Взгляд был умоляющий.

— А твои родители? – спросила Офелия. — Живы?

Она тоже по Сашиному лицу поняла, что разговор зашел в такие личные дебри, что пора съезжать с темы.

— Я не знала родителей, — просто ответила Азия.
— Как же ты решилась на детей? – спросил Герман с усмешкой.
— Нужна была веская причина, чтобы оставаться в этом мире, — ответила ему Азия с точно такой же усмешкой.
— Вот тебе и самая главная причина заводить детей! – он ткнул в Сашу указующим перстом.

Азия согласно кивнула.

— Не пожалела ни на секунду, — призналась она, — ни в первый, ни во второй раз.
— Стоп! – вмешалась Офелия. — Это твои биологические дети?! Я думала, ты – мачеха!
— Мы на отца больше похожи, — с улыбкой сказал Брокк.
— Не в этом дело! – с подозрением произнесла Офелия. — Ему – двадцать девять! Значит ты должна была его родить вместо того, чтобы пойти в школу!
— Не до такой степени я хороша, — улыбнулась Азия.
— До такой! – восхитился Герман.
— Денег не дам, — отбрила его Азия.
— Признавайся, — велела Офелия, — в четырнадцать родила?
— В двадцать пять, — улыбнулась Азия.
— Врешь! – не слишком вежливо отреагировала Офелия и повернулась к Брокку.
— Я там был, подтверждаю, — сказал он.
— Глупо было бы учредить исследовательский центр продления жизни и выглядеть при этом на свой возраст, — заметила Азия и встала, чтобы помыть посуду.

Герман ее опередил, и тогда Азия пожелала всем спокойной ночи и, подхватив свои вещи, поднялась наверх.

— Ей пятьдесят четыре?! – не поверила Офелия.
— Похоже, что так, — Саша была очень рада, что разговор о вечной юности мамы Брокк закрыл неприятную тему наследственных болезней.

Она надеялась, что ее смятение заметила только Азия.

Саша с Офелией вышли из кухни, обсуждая радикальные средства омоложения, вроде прыжка в кипяток по рецепту конька-горбунка.

— Можно я у тебя переночую? – спросил Герман у Демида, поднеся свое лицо очень близко к его. Тот поцеловал Карски в губы и кивнул.
— Словно и не было никакой жены, да? – сказал Демид Брокку, когда Герман вышел.

Он неловко пытался скрыть смущение, но Брокк молчал, пытливо глядя Бобру в лицо.

— Осуждаешь? – занервничал тот.

Брокк покачал головой.

— А что тогда? – не понял Демид. — Чего ты на меня уставился?
— Да так… Вопрос один есть…
— Задавай!

Брокк нахмурился и подался вперед, облокотившись на столешницу. Заговорил он тихо, словно боялся, что сам себя услышит.

— От чего умерла Агнесс Гингер?

КУПИТЬ КНИГУ ЦЕЛИКОМ НА РИДЕРО (90р.)
КУПИТЬ КНИГУ ЦЕЛИКОМ НА АМАЗОН ($1.82)
КУПИТЬ КНИГУ ЦЕЛИКОМ НА ЛИТРЕС (100Р.)
КУПИТЬ КНИГУ ЦЕЛИКОМ НА ОЗОНЕ (100Р.)