Мир и человеческая жизнь полны сексуальности. Не надо ханжества там, где речь идет о бесспорном факте. Искусство, литература, наука, даже религия — в большей или в меньшей степени замаскированное сладострастие. Пол — та внутренняя солнечная энергия, которая и творит и поддерживает все живое.
Но эротика — это отраженный солнечный свет. Эротика — это болезненное лунное сияние, иногда красивое, иногда жутко-зловещее, но всегда не греющее и иногда ведущее к ужасам ночных мраков и тайн.
И любопытно, что северная деревня, насыщенная до отказа солнечной сексуальностью, совсем почти чужда лунной эротики.
Сексуальна деревенская речь. Сексуальны отношения молодежи. Сексуальны мелочи быта — своеобразный жест, которым мать останавливает голого ребенка-карапуза, бегающего по избе. Сексуальное — в песне, в сказке. С хохотом вам говорятся самые целомудренные загадки и поговорки, потому что они полны намеков. И в то же время это сексуальность здоровая, чистая, именно солнечная. Много раз мне приходилось видеть, как молодые и пожилые матери быстрым привычным движением руки обнажали белую грудь при мужчинах и детях, чтобы дать ее младенцу. И ни разу за три поездки я не слышал при этом ни шутки, ни улыбки, ни застенчивости при этом действительно красивом и таком естественном обнажении.
Но эротика, повышенная сексуальность, ползет и в деревню, из наших больных, сокровенных, таинственных городских трущоб.
Когда мужик рассказывает со смехом неприличный анекдот или сказку, его с удовольствием слушает целая толпа и мужчин, и женщин, и детей. Уж если очень сильно выражается рассказчик, то разве девушки, краснея, отойдут в сторону. А остальные с радостью гогочут.
Но в этом нет эротики, нет смакования пола. Это здоровая деревенская грубость и юмор. Дикари смешное видят главным образом в сексуальности. В Архангельской губернии «смешным» именно и называют неприличное. Но повторяю: «смешное» — не эротика. Ибо его спокойно рассказывают публично даже подчеркнуто стыдливые молодки. Вот образчик.
Огромная семья сидит за столом. В избе человек двадцать. Молодка, дочь хозяина, — веселая, красивая бабенка с двухлетним первенцем там и сыплет шутками. Ей всего двадцать два года. Она и сама хохочет, и все хохочут, до пятилетних малышей включительно.
— А то слушай еще, — заливается смехом Елизавета Васильевна (имя молодки), — свекор молодку зовет на поветь, а молодка-то дошла да и старухе-то и сказала: «Меня, матушка, говорит, свекор зовет-от на поветь. Ты, говорит, матушка, поди сама вместо меня-то, темно». Ну, это старуха и пошла ко старику на поветь. Пошла, старик там ей и поймал. Старик говорит: «Молода, молодо и есть у молодки-то». Вот молодке он и дал рупь. Зашел в избу. И старуха зашла. «Старуха, де была?» А она: «Де была не была, а рупь нажила!»
Последние слова рассказчицы покрывает гром смеха всей избы. А шутница заливается больше всех и сквозь выступившие от смеха слезы вставляет:
— А то молодка спрашивает у мужика: «Братец, говорит, хошь ай не хошь?» А он: «Хошь не хошь, да где возьмешь». А она: «Вот еретик-от, опеть выпросил».
И снова заливчатый, всех радующий хохот.
— А то баба спрашивает у работника: «У вас, работник, какие гашники носят в деревне?» — «Какие! Веревошные!» — «Ну, ланно. А то был у меня работник, у него гашник лубяной, так все брюхо намозолил».
Новый взрыв смеха.
Грубо это, правда. Но, в сущности, безобидно. И эротики в этом нет, как нет ее в какой-нибудь трехэтажной фразе, которую разбитная баба ухнет в пристающих к ней с че-нибудь ребят.
Эротика ползет из других щелей. По счастью, лишь очень слабо. Ее разносят парни и мужики, побывавшие в солдатчине или в городах. Эротические частушки, специальный анекдот, к сожалению, уже иногда подчеркнуто забавляет специально для этого уединяющуюся на «беседе» от девушек мужскую молодежь. Встречаются, правда, но редко, и яркие эротические танцы вроде мезенского козла или заонежской игра-пародии на свадебно-семейные отношения — «Пахомушки».
Очень характерно также, что и песня, и сказка, и былина знают мало сюжетов адюльтера. Какая-нибудь жена былинного Чурила — явление, как-то случайно стоящее в народной поэзии. И сказочная неверная жена — тоже сюжет далеко не популярный, а главное — не эротический.
Деревня — я говорю о Севере — еще очень целомудренна, несмотря на весь свой здоровый и естественный сексуализм.
Новые бытовые отношения после революции внесли свои поправки. Появились и профессиональные жрицы любви.
— Эвон, пошли, на свадьбу торопятся, — показал мне кнутом везший меня ямщик на двух полных бабенок, которых обогнала возле Лампожны лошадь. — Вдовы, давно мужей нет. Балуются. Есть теперь это дело и в деревне. Оно немного. И балуются не как в городе. Взять хошь бы этих. Обе заграбастали по мужику, ну и живут с има. Год, два. Ну, а потом можно и сменить. Да, баловство пошло. Только немного еще в деревне. И то вдовы больше. Город портит. Всего наглядятся.
Я посмотрел на лампоженских Венер. Ничего особенного. Только костюм городской.
И я решил, что ямщик рассуждает умно.
А как тебе кажется, читатель?
Записи А.И. Никифорова (1893-1942)
Впечатления. Думы. Встречи.
Из книги «Русский эротический фольклор»