Три лучших перформанса М. Абрамович

Марина Абрамович
«Пройти сквозь стены»
АСТ, 2020

Говорят, в этой книге много вранья. Не могу сказать, в глаза не бросилось, всё затмила корявость изложения и чрезмерная эмоциональность. Но мне было интересно, а когда книга интересна, читателя ничего не остановит. Поэтому я читала очень внимательно, морщась и страдая, иногда скучая.

Для себя я выделила только три работы, остальные даже не запомнились. Ради них стоило читать.

Ритм 0

Самый знаменитый перформанс Марии Абрамович, самый знаменитый перформанс на свете, единственный, на мой взгляд, перформанс, достойный существовать по причине исключительной его талантливости. Он исследует грани человеческой жестокости, то, как легко мы, обыватели, превращаемся в вертухаев Аушвица. Перформанс моделирует психические процессы в среднестатистической человеческой голове и являет их миру, жирно, впечатляюще и страшно. Те места, которые меня поразили (финал!), я выделю жирным. Надеюсь, вы поймете, почему.

«РИТМ 0»
Инструкции.
На столе находятся 72 предмета, которые вы можете использовать в отношении меня любым образом, каким захотите.
Перформанс.
Я объект.
На это время я принимаю на себя полную ответственность за происхождение.
Длительность: 6 часов (с 8 вечера до 2 ночи)
1974
Студио Морра, Неаполь.

Если бы кто-то решил вложить патрон в барабан пистолета и воспользоваться им, я была готова к последствиям. Я сказала себе: окей, посмотрим, что произойдет.

В течение первых трех часов ничего особенного не происходило — публика стеснялась. Я просто стояла, уставившись куда-то вдаль, не смотря ни на что и ни на кого; время от времени кто-то вручал мне розу, клал на плечи шаль или целовал.

Потом, сначала постепенно, а потом очень быстро, стали происходить события. Интересно, что женщины по большей части предпочитали говорить мужчинам, что сделать со мной, вместо того чтобы действовать самостоятельно (правда, позже, когда кто-то воткнул в меня булавку, одна женщина вытерла мне слезы). В основном, там присутствовали обычные члены итальянского художественного истеблишмента с супругами. В конечном счете, я думаю, меня не изнасиловали только из-за присутствия жен.

По мере того как вечер переходил в ночь, в комнате начала усиливаться атмосфера сексуальности происходящего. Это шло не от меня, а от публики. Мы были в Южной Италии, где была сильна католическая церковь, и при этом существовало это дихотомическое отношение к женщине — Мадонна/шлюха.

Спустя три часа один мужчина разрезал ножницами мою футболку и снял ее с меня. Люди ставили меня в разные позы. Если они опускали мне голову, я держала ее опущенной, если они поднимали ее наверх, так я ее и держала. Я была куклой — полностью пассивной. Я столяла там с обнаженной грудью, и кто-то надел мне на голову шляпу-котелок. Помадой на зеркале кто-то написал «IO SONO LIBERO» («Я свободна») и дал мне его в руку. Кто-то помадой написал мне на лбу «Конец». Какой-то парень сделал полароидные снимки и вложил их в мою руку, как колоду карт.

События приобретали интенсивность. Двое подхватили меня и носили по пространству. Они положили меня на стол, раздвинули мне ноги и вонзили нож в стол рядом с моей промежностью.

Кто-то втыкал в меня булавки. Кто-то медленно выливал стакан воды мне на голову. Кто-то сделал надрез на моей шее и сосал кровь из раны. У меня остался шрам.

Был еще один человек, очень небольшого роста, который стоял очень близко ко мне и тяжело дышал. Он меня пугал. Спустя какое-то время он вставил патрон в пистолет и вложил оружие в мою правую руку. Он поднес пистолет к моей шее и прикоснулся к спусковому крючку. Толпа зароптала, кто-то схватил его. Началась потасовка.

Часть публики хотела защитить меня, другая — хотела продолжения. Южная Италия — голос повышается, атмосфера накаляется. Этого человека вытолкали из галереи, и перформанс возобновился. На самом деле публика стала действовать еще активнее, все были будто в трансе.

В два ночи ко мне подошел галерист и сообщил, что шесть часов истекли. Я перестала смотреть в никуда и взглянула на публику. «Перформанс окончен, — сказал галерист. — Спасибо».

Я выглядела ужасно. Наполовину голая, с кровоточащими ранами, мокрыми волосами. В этот момент случилась странная вещь: зрители, которые все еще находились там, стали меня бояться. Когда я приближалась к ним, они выбегали из галереи.

Когда я утром посмотрела в зеркало, увидела, что целая прядь моих волос поседела.

На следующий день галерея получила массу звонков от людей, принявших участие в перформансе. Они просили прощения, говорили, что не понимали, что с ними случилось, что на них нашло.

Удивительно, какая чепуха дальше написана в книге! Абрамович будто не поняла, что она только что сделала. Она пишет благоглупости про единение публики и художника, пишет о своих страхах. Она словно не увидела всего остального человечества, жестокого, беспощадного, чудовищного, явившего свое истинное лицо и тех крох сострадания, которые лишь подчеркнули ужас происходящего. Только маленькую себя и свои страдания.

Впрочем, художнику незачем философствовать. Это дело публики — рефлексировать.

Балканское барокко

В «Балканском барокко» я сидела на полу подвала итальянского павильона на невероятно огромной куче костей: подо мной было пятьсот чистых костей и две тысячи костей с кровью, мясом и хрящами. На протяжении четырех дней по семь часов в день я скребла кровавые кости, в то время как на экранах за мной появлялись без звука кадры из моих интервью с родителями — Даница, скрестившая руки на сердце, а потом закрывающая ими глаза, и Войин, размахивающий пистолетом. В непроветриваемом подвале и влажном летнем венецианском воздухе кости с кровью, мясом и хрящами портились, и в них заводились личинки — смрад стоял невероятный, как на поле боя. Публика входила и, испытывая отвращение, но завороженная происходящим, оставалась и пристально наблюдала. Я, отскребая кости, рыдала и пела югославские песни из моего детства. На третьем экране шло видео, в котором на мне были очки, лабораторный халат и тяжелые кожаные ботинки, в образе ученого на славянский манер я рассказывала о Крысоволке. Закончив рассказ, я соблазнительно смотрела в камеру, снимала очки ученого, халат и платье, оставшись в черной комбинации, исполняла сексуальный, маниакальный танец с платком из красного шелка под быструю сербскую народную музыку — танец, который вы обычно можете увидеть в югославских кабаках, где мужики с огромными усами с жадностью пьют ракию, разбивают стаканы об пол и суют деньги в лифчики певицам.

Здесь Абрамович, по ее собственному утверждению, создала универсальный образ войны, наложенный на балканский образ мышления — сумасшедшие турбулентные эмоции, которые подобны вулкану. Это было внушительно и впечатляюще. Она получила «Золотого льва» на том (той) Венецианском(-ой) биеннале как лучший художник.

А мне этот перформанс часто снится, в разных формах.

В присутствии художника

Толпы людей выстраивались в очереди снаружи МоМА с первого дня перформанса (более 1500 человек — прим. Ззз), 14 марта 2010 года. Правила были простыми: каждый мог сесть напротив меня и просидеть столько, сколько хотел. Все это время мы должны были смотреть друг другу в глаза. Зрители не могли касаться меня или разговаривать со мной.

И мы начали.

Позднее некоторые ученые из России и Америки заинтересовались перформансом «В присутствии художника». Они хотели изучить, что происходит с мозгом в момент такой невербальной коммуникации двух незнакомцев. Выяснилось, что мозговые волны синхронизируются, создавая идентичные паттерны.

Сразу же я обнаружила, что люди, сидящие напротив, очень тронуты. С самого начала они стали плакать — и я тоже. Была ли я зеркалом? Мне казалось, я была больше чем отражением. Я могла видеть и чувствовать боль людей.

Думаю, зрители были удивлены болью, которая в них кипела. С одной стороны, полагаю, люди на самом деле никогда не смотрят внутрь себя — все мы пытаемся избежать столкновения, насколько это возможно. Но здесь все было по-другому. Сначала ты ждешь своей очереди часами. И вот ты сел. На тебя смотрят другие зрители. Тебя снимают и фотографировать. Я наблюдаю за тобой. Уйти некуда, только в себя. И в этом все дело. Мы испытываем столько страданий и при этом всегда пытаемся задавить их в себе. А если вы долго подавляете эмоциональную боль, она становится болью физической.

Утром первого дня ко мне села азиатка с маленьким ребенком. Я никогда не видела столько боли. Вау. В ней было столько боли, что я не могла дышать. Она смотрела на меня долго-долго, а потом тихонько сняла с малышки чепчик — у ребенка по передней части всей головки шел огромный шрам. После этого они ушли.

«В присутствии художника» — единственный перформанс, в котором я хотела бы поучаствовать. Реветь бы я начала еще в очереди.

Эпштейн

«Гости вечеринок Эпштейна оказались фантами «духовной кухни» (spirit cooking). В новых материалах обнаружены кадры, где знаменитости на голливудской вечеринке облизывают ложечки соуса в виде крови, которым полили тела голых девушек. Например, среди любительниц такого обряда — Леди Гага, Хью Джекман, а также художница Марина Абрамович, которая, видимо, и придумала сатанинский перфоманс в рамках своего проекта «spirit cooking».

А почему spirit, а не spiritual?

В перформансе для Эпштейна Абрамович положила голую и мертвецки неподвижную девушку в ванну с соусом, дьявольски похожим на кровь, и раздала гостям ложки. Гости ели, Абрамович тоже, откуда-то из промежности, как она любит. Все фотографировались.

Поговаривают, что у Абрамович в то время появились большие деньги.

Я думаю, девушка жива. А сатанинско-каннибальская картинка нужна была как раз для эффектных фотографий со знаменитостями, которые так любил Джеффри, финансист и филантроп.

Но здесь еще лет сто будут отделять зерна от плевел.

10/10
Электронную книгу не покупайте, плохой перевод, ни редактора, ни корректора.
Печатная — очень приятная на ощупь.